Неточные совпадения
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен ехать с нею в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать
не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Ее печальное лицо.
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь,
суетилосьВокруг кареты молодых,
Татьяна проводила их.
Раскольников скоро заметил, что эта женщина
не из тех, которые тотчас же падают в обмороки. Мигом под головою несчастного очутилась подушка — о которой никто еще
не подумал; Катерина Ивановна стала раздевать его, осматривать,
суетилась и
не терялась, забыв о себе самой, закусив свои дрожавшие губы и подавляя крики, готовые вырваться из груди.
Как
суетится! что за прыть!
А Софья? — Нет ли впрямь тут жениха какого?
С которых пор меня дичатся как чужого!
Как здесь бы ей
не быть!!..
Кто этот Скалозуб? отец им сильно бредит,
А может быть
не только, что отец…
Ах! тот скажи любви конец,
Кто на три года вдаль уедет.
— Я совсем другой — а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как «другой»-то живет? «Другой» работает без устали, бегает,
суетится, — продолжал Обломов, —
не поработает, так и
не поест. «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, «другой» я — а?
Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову, выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала, какой ногой он встает с постели, замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет, как будто делала это всю жизнь,
не спрашивая себя, зачем, что такое ей Обломов, отчего она так
суетится.
Он
суетился, ловил руку Штольца и,
не поймав, поцеловал полу его платья.
Конторщик, чтобы скрыть свое смущение,
суетился, подсаживая дам, но Филипп кучер сделался мрачен и вперед готовился
не подчиниться этому внешнему превосходству.
— Вот неожиданно! Какими судьбами! — твердил он,
суетясь по комнате, как человек, который и сам воображает и желает показать, что радуется. — Ведь у нас все в доме благополучно, все здоровы,
не правда ли?
Самгин молча соглашался с ним, находя, что хвастливому шуму тщеславной Москвы
не хватает каких-то важных нот. Слишком часто и бестолково люди ревели ура, слишком
суетились, и было заметно много неуместных шуточек, усмешек. Маракуев, зорко подмечая смешное и глупое, говорил об этом Климу с такой радостью, как будто он сам, Маракуев, создал смешное.
Она точно
не слышала испуганного нытья стекол в окнах, толчков воздуха в стены, приглушенных, тяжелых вздохов в трубе печи. С необыкновенной поспешностью, как бы ожидая знатных и придирчивых гостей, она стирала пыль, считала посуду, зачем-то щупала мебель. Самгин подумал, что, может быть, в этой шумной деятельности она прячет сознание своей вины перед ним. Но о ее вине и вообще о ней
не хотелось думать, — он совершенно ясно представлял себе тысячи хозяек, которые, наверное, вот так же
суетятся сегодня.
Другой актер был
не важный: лысенький, с безгубым ртом, в пенсне на носу, загнутом, как у ястреба; уши у него были заячьи, большие и чуткие. В сереньком пиджачке, в серых брючках на тонких ногах с острыми коленями, он непоседливо
суетился, рассказывал анекдоты, водку пил сладострастно, закусывал только ржаным хлебом и, ехидно кривя рот, дополнял оценки важного актера тоже тремя словами...
Стародум. Тут
не самолюбие, а, так называть, себялюбие. Тут себя любят отменно; о себе одном пекутся; об одном настоящем часе
суетятся. Ты
не поверишь. Я видел тут множество людей, которым во все случаи их жизни ни разу на мысль
не приходили ни предки, ни потомки.
Стародум. К чему так
суетиться, сударыня? По милости Божией, я ваш
не родитель; по милости же Божией, я вам и незнаком.
Ей, поглощенной нетерпеливым желанием поймать игрушку,
не смотрелось по сторонам; возле берега, где она
суетилась, было довольно препятствий, занимавших внимание.
Ответа
не было. Только Кичибе постоянно показывал верхние зубы и
суетился по обыкновению: то побежит вперед баниосов, то воротится и крякнет и нехотя улыбается. И Эйноске тут. У этого черты лица правильные, взгляд смелый,
не то что у тех.
В толпе
суетился какой-то старик с злым лицом, тоже
не очень одетый.
Кичибе
суетился: то побежит в приемную залу, то на крыльцо, то опять к нам. Между прочим, он пришел спросить, можно ли позвать музыкантов отдохнуть. «Хорошо, можно», — отвечали ему и в то же время послали офицера предупредить музыкантов, чтоб они больше одной рюмки вина
не пили.
Но Трифон Борисыч даже
не обернулся, может быть уж очень был занят. Он тоже чего-то кричал и
суетился. Оказалось, что на второй телеге, на которой должны были сопровождать Маврикия Маврикиевича двое сотских, еще
не все было в исправности. Мужичонко, которого нарядили было на вторую тройку, натягивал зипунишко и крепко спорил, что ехать
не ему, а Акиму. Но Акима
не было; за ним побежали; мужичонко настаивал и молил обождать.
— Вы про тех говорите, — спросила она, указывая головой на улицу, — кто там бегает,
суетится? Но вы сами сказали, что я
не понимаю их жизни. Да, я
не знаю этих людей и
не понимаю их жизни. Мне дела нет…
— Ах нет! Я иногда сам смеялся, и над собой, и над вами, что вы ничего
не понимаете и
суетитесь. Особенно когда ты потребовала пальто, одеяло, деньги для «изгнанника»…
А тот по своей близорукости, которой
не помогало даже пенсне, ничего и никого
не видел. Около него
суетились Елисеев и благообразный, в черном сюртуке, управляющий новым магазином.
Через минуту я заметил, что потолок был покрыт прусскими тараканами. Они давно
не видали свечи и бежали со всех сторон к освещенному месту, толкались,
суетились, падали на стол и бегали потом опрометью взад и вперед по краю стола.
«Вот оно», — думал я и опускался, скользя на руках по поручням лестницы. Двери в залу отворяются с шумом, играет музыка, транспарант с моим вензелем горит, дворовые мальчики, одетые турками, подают мне конфекты, потом кукольная комедия или комнатный фейерверк. Кало в поту,
суетится, все сам приводит в движение и
не меньше меня в восторге.
Месяца через полтора я заметил, что жизнь моего Квазимодо шла плохо, он был подавлен горем, дурно правил корректуру,
не оканчивал своей статьи «о перелетных птицах» и был мрачно рассеян; иногда мне казались его глаза заплаканными. Это продолжалось недолго. Раз, возвращаясь домой через Золотые ворота, я увидел мальчиков и лавочников, бегущих на погост церкви; полицейские
суетились. Пошел и я.
Около дырявых, ободранных кошей
суетилась подвижная полунагая толпа ребят, денно-нощно работали женщины, эти безответные труженицы в духе добрых азиатских нравов, и вечно ничего
не делали сами башкиры, попивая кумыс и разъезжая по окрестностям на своих мохноногих лошадках; по ночам около кошей горели яркие огни, и в тихом воздухе таяла и стыла башкирская монотонная песня, рассказывавшая про подвиги башкирских богатырей, особенно о знаменитом Салавате.
— Да за что же, черт возьми! Что вы там такое сделали? Чем понравились? Послушайте, —
суетился он изо всех сил (все в нем в эту минуту было как-то разбросано и кипело в беспорядке, так что он и с мыслями собраться
не мог), — послушайте,
не можете ли вы хоть как-нибудь припомнить и сообразить в порядке, о чем вы именно там говорили, все слова, с самого начала?
Не заметили ли вы чего,
не упомните ли?
Еще раз в отцовском доме сошлись все сестры. Даже пришла Серафима,
не показывавшаяся нигде. Все ходили с опухшими от слез глазами. Сошлись и зятья. Самым деятельным оказался Замараев. Он взял на себя все хлопоты,
суетился, бегал и старался изо всех сил.
Казалось, что люди
не работают, а
суетятся, «мечутся как угорелые».
Отец вздыхает. Одиночество, как ни привыкай к нему, все-таки
не весело. Всегда он один, а если
не один, то скучает установившимся домашним обиходом. Он стар и болен, а все другие здоровы… как-то глупо здоровы. Бегают,
суетятся, болтают, сами
не знают, зачем и о чем. А теперь вот притихли все, и если бы
не Степан — никого, пожалуй, и
не докликался бы. Умри — и
не догадаются.
— Вот и чудесно… И хорошо, и мило,-говорил Лихонин,
суетясь около хромоногого стола и без нужды переставляя чайную посуду. — Давно я, старый крокодил,
не пил чайку как следует, по-христиански, в семейной обстановке. Садитесь, Люба, садитесь, милая, вот сюда, на диван, и хозяйничайте. Водки вы, верно, по утрам
не пьете, а я, с вашего позволения, выпью… Это сразу подымает нервы. Мне, пожалуйста, покрепче, с кусочком лимона. Ах, что может быть вкуснее стакана горячего чая, налитого милыми женскими руками?
— И прекрасно! И волшебно! —
суетился обрадованный Лихонин. — Иди и сейчас же заяви хозяйке, что ты уходишь отсюда навсегда. И вещи забери самые необходимые. Теперь
не то, что раньше, теперь девушка, когда хочет, может уйти из публичного дома.
— После венца нагуляешься, — резко ответила Фленушка. —
Не до гульбы теперь, без того хлопот по горло… Наверх ступай, в светелку, Ваську пришлю туда… Да
не долго валандайтесь — могут приметить, и то Никанора
суетиться зачала… Молви, Маруха, саратовцу — напоил бы опять ее хорошенько.
Зачем так
суетился, зачем хлопотал Алексей, зачем перебранивался с перевозчиками и давал им лишнюю полтину, лишь бы скорей переехать, сам того
не ведал.
Покойнице, мнится мне,
не по себе что-то было: то развеселая по горницам бегает, песни поет,
суетится, ехать торопится, то ровно варом ее обдаст, помутится вся из лица, сядет у окна грустная такая, печальная…
Вдруг под общий смех опрометью влетела Устинья Московка. Лицо бледное, головной платок набок, сама растрепанная, глаза красные, слезы в три ручья… С визгом и воплем подбежала к кровати, ринулась на постель и разразилась рыданьями… Все обступили ее, с участием расспрашивали, но, уткнувши голову в подушку, она ничему
не внимала… Догадалась Фленушка, с чего Устинья убивается, но
не сказала ни слова, хоть
не меньше других вкруг нее
суетилась.
Когда вошли в боковушу, там никого
не было. И здоровенная Анафролия и богомольная Евпраксеюшка
суетились в стряпущей, помогали Никитишне ужин наряжать.
— Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким, певучим голосом, задыхаясь,
суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и
не зову гостей в горницу? Пожалуйте, пoкорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!
Она всегда
суетилась, всегда была озабочена, выезжала и выходила по нескольку раз в день; но что она делала, о чем заботилась и для чего заботилась, этого я никак
не могла угадать.
— Только ты мать
не буди, — прибавил он, как бы вдруг что-то припомнив. — Она тут всю ночь подле
суетилась, да неслышно так, словно муха; а теперь, я знаю, прилегла. Ох, худо больному старцу, — вздохнул он, — за что, кажись, только душа зацепилась, а все держится, а все свету рада; и кажись, если б всю-то жизнь опять сызнова начинать, и того бы, пожалуй,
не убоялась душа; хотя, может, и греховна такая мысль.
Разведение огня доставило мне такое удовольствие, что я и пересказать
не могу; я беспрестанно бегал от большого костра к маленькому, приносил щепочек, прутьев и сухого бастыльнику для поддержания яркого пламени и так
суетился, что мать принуждена была посадить меня насильно подле себя.
Только Вланг
не мог преодолеть себя: прятался и гнулся всё так же, и Васин потерял свое спокойствие,
суетился и приседал беспрестанно.
Первое впечатление ваше непременно самое неприятное: странное смешение лагерной и городской жизни, красивого города и грязного бивуака
не только
не красиво, но кажется отвратительным беспорядком; вам даже покажется, что все перепуганы,
суетятся,
не знают, что делать.
— Она ни к чему
не годна: только
суетится.
Другим просто хотелось
суетиться; третьим, полагаю, хотелось и
суетиться и половчее уйти от бесцеремонных приживальщиков, заставив и их что-нибудь да делать или по крайней мере
не лежать всею тяжестию на одной чужой шее.
Только единственный сын Анны Павловны, Александр Федорыч, спал, как следует спать двадцатилетнему юноше, богатырским сном; а в доме все
суетились и хлопотали. Люди ходили на цыпочках и говорили шепотом, чтобы
не разбудить молодого барина. Чуть кто-нибудь стукнет, громко заговорит, сейчас, как раздраженная львица, являлась Анна Павловна и наказывала неосторожного строгим выговором, обидным прозвищем, а иногда, по мере гнева и сил своих, и толчком.
Она заплакала и
не могла продолжать. Волнение истощило ее, она упала на диван, закрыла глаза, зубы ее стиснулись, рот судорожно искривился. С ней сделался истерический припадок. Через час она опомнилась, пришла в себя. Около нее
суетилась горничная. Она огляделась кругом. «А где же?..» — спросила она.
Пронесся. Опять безмолвие. Все
суетится и прячется; только глупый баран
не предчувствует ничего: он равнодушно жует свою жвачку, стоя посреди улицы, и глядит в одну сторону,
не понимая общей тревоги; да перышко с соломинкой, кружась по дороге, силятся поспеть за вихрем.
— Садитесь, дорогой мой, вот сюда, на отоманку, покойнее будет. Уж вы меня извините, что я в халате, работы страсть.
Не сладка,
не сладка, я вам скажу, жизнь литератора! —
суетился Николай Ильич.
Но это было
не все. Когда гости, сытые и довольные, толпились в передней, разбирая свои пальто и трости, около них
суетился лакей Павлуша, или, как его звали здесь, Пава, мальчик лет четырнадцати, стриженый, с полными щеками.
Он,
не снимая пальто и перчаток, сел на стул, и, пока Ромашов одевался, волнуясь, без надобности
суетясь и конфузясь за свою
не особенно чистую сорочку, он сидел все время прямо и неподвижно с каменным лицом, держа руки на эфесе шашки.